Мирону (прим. ред. — подопечный программы «Дети в больнице») пять лет, и он почти год не выходил из больницы. Все это время его дом — стерильный бокс. Мирон не может обнять папу и старшего брата, поиграть на улице или прогуляться у моря, рядом с которым родился. Мама, Аида, постоянно находится рядом с сыном. Она стала его донором. История Аиды — в материале «Правмира».
«Я не понимала, что значит “лейкоз”»
Когда Мирону, моему сыну, было два года, ему поставили страшный диагноз — лимфобластный лейкоз.
Поначалу сочинская инфекционка приняла это за отравление: Мирон был вялый, не хотел есть, у него болел живот. Потом нас забрала инфекционка в Адлере. Мы сдали кровь, и мне сказали: «Мамочка, у вас лейкоз».
И на тот момент слово «лейкоз» я абсолютно не понимала.
— А на простом языке скажите мне, пожалуйста, что это?
— Рак крови.
Меня как будто ошпарили кипятком. Единственный вопрос, на который ответа нет и по сей день: откуда?
Аида и Мирон
У Мирона упал гемоглобин до 40. Три дня нас держали, поднимали гемоглобин хотя бы до 60, чтобы сына можно было переправить на вертолете в краевую больницу. Я следом, конечно, побежала на вокзал — и поехала за ним в Краснодар.
Нашла эту больницу. Там установили точный диагноз. Я до последнего верила в то, что, может, все-таки ошиблись. Но заведующий подтвердил. У меня выступили слезы: почему, за что и как жить дальше? Был страх, что от рака многие умирают, а тем более дети. Я не думала, что мы сможем это преодолеть.
«Было ощущение, что я попала в ад»
Семь месяцев мы жили в краснодарской больнице. Только два раза на недельку нас отпускали домой.
Мирону капали высокодозную химию, после нее он долго восстанавливался: то язвочки, то анализы по нулям, то он вялый, то его тошнит.
Мои глаза увидели то, что видеть невыносимо. Я видела не только своего больного ребенка, но других детей — кричащих, стонущих, с синяками на ногах. Иногда я просто садилась на стул и закрывала уши.
Ты встречаешь ребенка, разговариваешь с ним, а на следующий день он умирает в реанимации — не перенес химию, не выдержало сердце. Когда умирали чужие дети, я тоже плакала. И какая разница, что это не мой ребенок, если жизнь остановилась? Я зайду в туалет, там воду включу — и в слезы: я же только с ним разговаривала, держала его за руку, угощала печеньем и соком… Мне мама говорила: «Не пропускай эту боль через себя». Но это невозможно. Чужих детей там нет.
Было ощущение, что я попала в ад. Это и есть своеобразный ад.
Было страшно, что мой ребенок проходит эту химиотерапию. Каждый раз, когда нам ставили новый флакон, у меня начиналась внутренняя истерика. Я замыкалась, плакала, переставала общаться с близкими, могла им нагрубить.
Мирон еще не понимал, что происходит, зачем ему ходить с каким-то проводочком и пить столько таблеток. Он тоже истерил и плакал.
Читать полный текст статьи на портале Правмир
Автор: Вероника Словохотова
